Путь обратно занял бы гораздо меньше времени, если бы не пришлось тащить Гольгиссера, нога которого все же еще серьезно болела. Они выбрались из щели и блаженно щурились на вечернее солнышко, вдыхая чистый горный воздух.
— Красота какая, — сказал чувствительный Малахов, усаживая Гольгиссера под кустик — была его очередь его тащить.
С горы открывался чудесный вид на долину, в которой среди редких деревьев с плоскими вершинами уютно расположились кукольные домики. Вид был бы еще приятнее, если бы его не омрачали фигуры очень серьезных мужчин в штатском, которые, внезапно появившись из-за камней, встали цепью возле вертолета и нехорошо поглядывали на вылезшую из-под земли экспедицию. Их было восемь человек. Несколько секунд они стояли неподвижно, довольные произведенным эффектом. Потом вперед выдвинулся блондинистый человек, которого хотелось назвать Гансом — до того он казался типичным арийцем.
— Оставайтесь спокойным! — громко скомандовал он. — И приготовить личные имущества для досмотра. Мы вооруженный, но вам нет беспокоиться. Если вы не будет сопротивляться.
Костя решительно сделал два шага вперед, и в руке блондина немедленно оказался пистолет, из которого тот выстрелил в воздух.
— Советуем не шỳтит, — холодно предупредил он. — Следующая пуль летает в голову. Ферштен?
— Ферштен, — согласился Вячеслав, переглянувшись с Гольгиссером. — Вас, вероятно, интересует вот это? Он вынул из рюкзака аппарат и поднял его высоко.
— Положить на земля! — тревожно скомандовал блондин, а его свита – не очень молодые люди, которые преданно смотрели на своего командира, — дружно сделали шаг вперед и синхронно сунули правые руки куда-то под пиджаки.
— Ишь ты, — восхитился Малахов. — Прямо, как дрессированные дельфины.
— Валерочка, — сквозь зубы спросил Владимир Антонович. — Почему дельфины?
—Они тоже одновременно из-под воды выпрыгивают, — объяснил Малахов.
Вячеслав поставил аппарат на камень рядом с Гольгиссером.
— Там с твоей стороны, — прошептал он, — есть реостат. Покрути его, он должен усиливать действие.
Изобразив на лице тупую улыбку, Гольгиссер неловко обнял аппарат, и чуть не свалил его с камня. Антенны аппарата испуганно затряслись, будто они вот-вот обломятся. Командирствующий блондин испуганно тряхнул пистолетиком и бросился вперед, инстинктивно протянув руки к аппарату.
Гольгиссер сел прямо, сложил руки на груди и улыбнулся. Он наслаждался последовавшей сценой, как лучшим и единственным из поставленных им спектаклей. Блондин задумчиво замедлил шаг, остановился, блудливо покачал бедрами и устремил взгляд на небеса. Пистолет упал в траву, но этого никто не заметил. Парни позади него тоже потеряли устремленность. Кто-то лег на траву, мечтательно глядя ввысь, кто-то простер руки к солнцу.
— О, ви шён ист дас! — продекламировал блондин и заметил Гольгиссера.
— Их либе дих, фройнд, — вскричал он, демонстрируя непреодолимое желание обнять Полковника и объяснить ему, что все люди — братья, причем небо — необыкновенно голубое, а трава — такая зеленая, что хочется пролить над ней слезы и сочинить оду. Например, про беззаботного кузнечика.
— Ты какой тумблер поднял? — поинтересовался Вячеслав.
— Первый попавшийся. Нет, ты посмотри, что творят, — восхитился Гольгиссер.
Парни начали обниматься друг с другом. Некоторые снимали обувь, очевидно, чтобы почувствовать ногами землю и слиться с природой. Они пытались друг другу что-то сказать. Все их фразы начинались с прочувствованного «О-о-о!»
Было ясно, что никто не помешает им беспрепятственно сесть в вертолет. Подхватив хромающего Гольгиссера, который продолжал держать аппарат, не забывая направлять антенны в сторону разомлевших немцев, они двинулись вперед.
За вертолетом стояли две черных машины с затемненными стеклами. Их дверцы одновременно открылись. Из одной машины с трудом вылез пожилой человек с ежиком седых волос на голове, из другой — молодой парень в серой футболке и черных очках, очевидно, шофер. На их лицах было написанное изумление, переходящее в ярость.
— Они мне надоели, — пожаловался Гольгиссер и направил на них антенну, при этом опустив один тумблер и подняв другой.
— Люблю разнообразие, — сказал он.
Вылезшие из машин люди немедленно бросились бежать вниз по склону, бросив машины открытыми. Они махали над головой руками и кричали, в ужасе оглядываясь назад.
— Интересно, — спокойно произнес Вячеслав, — что будет, если смешать факторы воздействия? Включить другую эмоцию?
Гольгиссер, прислонившись к машине, восхитился идеей.
— Заодно и проверим дальность действия. Вот эту штуку мы еще ни разу не включали, смотри.
Он показал на крайний тумблер, который отличался от остальных только тем, что был покрашен в красный цвет. Он помедлил, и решительно опустил его вниз.
Немцы перестали изображать сцену из романтического балета и на секунду замерли. Потом они поникли, сбились в кучку, уселись в кружок, склонив головы друг к другу, и замерли. Вячеслав смотрел на них очень долго, но не уловил ни малейшего движения – немцы как будто обратились в каменные изваяния.
— Долго они смогут так сидеть? — обратился он к Саше.
— Нехай сидят, — легкомысленно заявил Саша. — Ничего не имею против. Так они мне гораздо больше нравятся.
— Владимир Антонович! Может они вообще того? В смысле, вдруг этот аппарат их убил?
— Ладно, выключайте его совсем, — согласился Владимир Антонович. — пусть оживают, но уже без нас.
— Герман, слышишь? — обернулся Вячеслав к Гольгиссеру, и успел заметить только отъезжающую машину. Разворачиваясь, она повернулась боком, из окна выглянула ухмыляющаяся физиономия Полковника, и он издевательски помахал всем рукой.
| 