Что Костя ему скажет, она додумать не успела, потому что в дверь позвонила Танька. У них с подругой был свой условный перезвон: «открыва-а-ай скоре-е-ей, не томи у двере-е-ей», - выпевали они в детстве, давя на звонок и сводя с ума родителей. Танька налетела, как ураган.
— Ты где пропадаешь? — вместо приветствия, набросилась она. — Сама сказала, что поехала с Бобиком в ресторан, а исчезла на сутки. Разве в ресторане сидят столько? Или, — подозрительно спросила Танька, — теперь есть такой круглосуточный ресторан? Но только что там делать столько времени?
—Там? — промямлила Ирка. — Ну, танцевать, и все такое…
— Что — все такое? — жадно набросилась на нее Танька. — Что там за извращения? Говори!
— Все бы тебе извращаться! — искренне возмутилась Ирка. — И вообще отстань, ни в каком ресторане я не была, и уж тем более с Бобиком!
— Ирка! Не темни! Где была? Говори немедленно.
Пришлось признаться, что она была у Кости на даче.
Танька изумленно распахнула глаза. Поскольку глаза у нее были огромные, это заняло некоторое время, в течение которого Ирка сама смогла перейти в наступление, перетащив Таньку на кухню и достав упаковку ее любимого кофе. У Таньки было полно новостей, поэтому без кофе было никак не обойтись.
Налив себе большую чашку покрепче, Танька уселась за стол, удовлетворенно наблюдая, как Ирка достает из холодильника пирог с яблоками и ставит его в микроволновку.
— К Свинпину приехала мама, представляешь?
Свинпин был никто иной, как Танькин бой-френд. Своим прозвищем он был обязан вовсе не тому, что он был похож на свинью, или на пингвина, как вначале думали многие Танькины друзья. Просто у него волосы росли немного ежиком, и это заметила Ирка, изучавшая когда-то датский язык. Ежик по-датски — пинсвин, о чем она радостно поведала Таньке. А поскольку Танька всегда все путала, то тут же прозвала его Свинпином. С тех пор Ирка успела забросить датский, заявив оскорбленному преподавателю, что правила чтения датчан — это нарушение прав человека, и этот язык следует отменить специальным указом Организации Объединенных Наций. Но к бедному парню кличка накрепко приклеилась, и все, включая его самого, немедленно забыли его настоящее имя.
Таньку Свинпиновская мама никак не хотела принимать всерьез. Поэтому обругивала все, что видела в квартире сына, рассчитывая, что это заденет и присосавшуюся к нему тощую деваху. Ирка как-то предлагала мамаше рассматривать Таньку, как стройную девушку, после чего мама наотрез перестала Ирку замечать. Она смотрела мимо нее куда-то вбок, и сообщала кухонному шкафчику, что ходют всякие, которым дома не сидится, только грязь в квартиру пускают. А вот что ванны без клапанов теперь только у голоты имеются, и надо ванну с больши-им таким клапаном поставить, — это сыночку некому подсказать.
Тут мамаша повышала голос, потому что сыночек в этом месте из кухни выскакивал, и исчезал в недрах квартиры, бросив на Таньку с Иркой извиняющийся взгляд.
— И посуда-то, — надрывалась мамаша, — срамота смотреть.
— Мы будем вам очень благодарны, Зоя Карповна, — однажды сказала Танька, — если вы нам привезете новую. Какая вам нравится.
Ирка тогда, помнится, здорово удивилась, что у зловредной мамаши есть имя.
Зоя Карповна пожевала губами, и сообщила, что фиг она чего привезет, потому что Танька немедленно себе все захапает, и пустит Свинпина по миру в чем мать, то есть она, Зоя Карповна, родила.
— Ирка! — заныла Танька. — Пойдем к нам, а? Мой Свинпин куда-то до вечера свинтил, а меня оставил с мамашей разбираться. Не оставляй меня с ней одну, а?
— Он у тебя действительно большой свин, — удивилась Ирка. — Что ж он тебя с ней оставил? Разбирался бы сам…
Танька задумчиво пожевала пирог.
— По-моему, — сказала она, — Свин боится, что мать его убедит, что я кругом плохая. Вот и удрал. Ну, а меня-то, — засмеялась она, — никто не убедит. Потому что я — просто прелесть, — заключила она, и откинулась на табуретке, переваривая пирог и страдая от жары.
Солнце вовсю жарило в окна, и даже открытый балкон не помогал.
— Пойдем в кресле посидим, — предложила она, и рысцой побежала в Иркину комнату, коварно стремясь занять Иркино любимое кресло-качалку. Ирка по привычке бросилась за ней следом, зная, что Таньку все равно ей не опередить. Но Танька затормозила в дверях.
—Это что у тебя? — она оторопело ткнула пальцем в разложенные на Иркином столе телефоны. И добавила хриплым шепотом:
—Ты воруешь телефоны?
Прежде чем Ирка успела придумать, что соврать, Танька уже понеслась вскачь:
— Слушай, у тебя что, проблемы с деньгами? Так я тебе могу дать, у нас сейчас со Свинпином период длительного благоденствия, ты же знаешь…
— Я не … — попыталась вставить Ирка, но ее никто не слушал У Таньки загорелись глаза, и она пожелала узнать, как Ирка промышляет телефонами: открыто срывает со шнурочков, когда они висят на шее, или вырывает из рук, или потихоньку таскает из карманов…
— А знаешь, — осенило Таньку, — можно еще у какого-нибудь симпатичного мужика попросить позвонить, и убежать…
— Да успокойся ты! — прикрикнула Ирка, отчаявшись ее остановить.
— Ничего я не ворую. Танька разочарованно захлопала ресницами.
— Это просто… ну, просто… один Костин, — сообразила она, — другой — мамин. А третий — мой. Новый мой, — уточнила она, потому что Иркин складной «Эриксон», на крышке которого поблескивал голубой огонек, Танька прекрасно знала.
— А старый твой где? — полюбопытствовала Танька.
— Вот!
| 