ГЛАВНАЯ страница | Регистрация | Вход| RSS Пятница, 06.12.2019, 21:39

Удобное меню
  • ТЕСТЫ
  • В помощь учителям
  • В помощь изучающим
  • Родителям
  • Скачать
  • Развлечения
  • Нашим ученикам
  • ЕГЭ-2010-2011
  • Teachers' Cafe
  • Info
    Поиск
    Категории раздела
    Интересно каждому [6375]
    Информация
    фотообзоры

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Интересно каждому » Интересно каждому

    Языковая картина современного текста

    Об этой статье мне рассказал мой знакомый, которому очень понадобилось http://www.vip-balkon.ru/, и он нашел отличную компанию, которая смогла застеклить его балкон в считанные минуты. Понятие языковой картины мира как общепризнанного факта взаимодействия языковой и внеязыковой реальности тесно соприкасается с явлением антропоцентризма в языке. Антропоцентрическая научно-культурная парадигма (конец ХХ – начало ХХI веков) по отношению к языку выражается в признании в нем человеческого фактора в качестве основополагающего. Человек определяется как своеобразная точка отсчета в системе координат развития языка, как антропоцентр языка. Языковая картина мира, то есть промежуточная реальность между окружающим миром и человеком [Гумбольдт 1985], выступает как особый способ фиксации и концептуализации действительности и характеризует языковое сознание какого-либо народа в целом [Маслова 2005: 64]. С лингвофилософских позиций язык предстает как культурный код нации, в котором в знаковой форме выражены основные культурные концепты данного народа [Маслова 2005: 5]. Среди данных концептов можно выделить универсальные, характерные для любой страны, любого этноса (жизнь и смерть, пространство – время, этические нормы и т.д.), и специфические, характеризующие только один этнос (для русских: доля, соборность, воля и т.д.). Именно наличие специфических культурных концептов и позволяет говорить о духовном и культурном своеобразии определенного народа, тогда как присутствие в его языке универсалий определяет вписанность языковой картины мира этого народа в мировой культурный контекст. В связи с проблемой взаимодействия языка и культуры возникает вопрос о текстах как культурном явлении. Так, ученые определяют именно текст в качестве хранилища культурной информации, отдавая языку роль материала для построения конкретных текстов [Маслова 2005: 73]. Таким образом, реализация культурных концептов происходит в пространстве текста. Однако в таком случае требует уточнения само понятие «текст», поскольку с позиций герменевтического подхода текст определяется широко: мир как текст, человек как текст, культуру как совокупность взаимодействующих текстов, а также как «механизм нанизывания текстов» [Лотман 1992: 9]. Все же в лингвистическом аспекте текст понимается значительно уже – как уникальное произведение определенного автора. Каждый текст базируется на культурной концептосфере определенного языка. Признание данного факта дает ученым возможность выделить новое явление языка – языковую картину текста, то есть еще более специфичное и уникальное явление. Специфику и уникальность языковой картины отдельного текста определяют, во-первых, индивидуальный фактор при подборе и организации концептуальных основ произведения, во-вторых, особенности их интерпретации автором. Интерпретационный подход позволяет предположить факт особого авторского понимания и реализации культурных концептов данного народа в конкретном тексте, факт авторского обыгрывания значимости этих концептов, что отражает как специфику творческой манеры данного автора, так и, возможно, определенные тенденции в развитии культуры страны. Антропоцентрическая языковая парадигма реализуется в тексте посредством явления субъективации – преломлении языковой картины текста через призму сознания конкретного персонажа, субъекта текстовой реальности [Виноградов 2005: 134]. Таким образом, читатель способен воспринимать моделируемую писателем реальность только опосредованно – через впечатления героя, формально выраженные с помощью прямой речи, несобственно-прямой и внутренней речи, «монтажного» переключения внимания, приемов представления и видения (приемы субъективации выделены В.В. Одинцовым [Одинцов 2004: 187-199] и уточнены А.И. Горшковым [Горшков 2001: 204-225]). Особенно интересным, на наш взгляд, является рассмотрение концепции языковой картины текста применительно к современной литературе (конец ХХ – начало ХХI веков), поскольку данный период характеризуется определенными изменениями, переосмыслением самого принципа построения текста. В изучении с этой позиции прозы Владимира Маканина, одного из ведущих современных писателей, мы видим широкое поле деятельности для ученого-филолога, так как явление языковой картины текста в аспекте современной прозы изучено слабо. Мы предлагаем рассмотреть реализацию концептов языковой картины текста в повести Владимира Маканина «Лаз», так как, на наш взгляд, она дает наиболее наглядное представление о возможностях интерпретации данных концептов в границах конкретного текста. В повести «Лаз» перед читателем открывается мир недалекого будущего, фантастический и страшный. Если спроецировать пространственно-временные отношения на этот мир, то своеобразие языковой картины данного текста проявляется уже в хронотопе произведения [Бахтин 1997: 306]. Так, пространственная универсалия «верх – низ», традиционно трактуемая как «рай – ад», как «добро – зло», как «возвышенное – низменное», приобретает в повести иное толкование. Маканин рисует два мира: «верхний», в котором нет порядка, правит грубая сила, анархия, и «нижний», благополучный и безопасный. Иными словами, мы имеем дело с перевернутой системой координат, характеризующей языковую картину этого текста. Таким образом, культурный концепт «верх – низ» подвергается в тексте авторской интерпретации, что переворачивает представления читателя. С нашей точки зрения, такая перевернутая модель мира отражает авторское осмысление ситуации в России 90-х годов – эпохи переоценки многих ценностей. Ее антропоцентр – главный герой по фамилии Ключарев – находится во взаимодействии с обоими мирами, путешествуя из родного («верхнего») в «нижний» ради выживания – добычи пищи, инструментов, дефицитных товаров. Очевидно, в самой фамилии персонажа происходит реализация и авторская интерпретация концепта «ключ», поскольку герой предстает перед нами как своеобразное связующее звено между двумя обособившимися друг от друга мирами – своеобразный ключ к вратам между мирами. В связи с концептом «ключ» в повести мы наблюдаем реализацию концепта «врата между мирами», который опирается на мифологические представления об иных мирах (более позднее осмысление под влиянием христианства – о рае или аде), сокрытых от человека, но открывающихся избранным. Как видим, концепт «врата» тесно связан с концептом «граница», определяющим место человека в мире посредством разграничения «своего» и «чужого» [Лотман 1992: 13-16]. Так, Ключарев мыслит «нижний» мир как чуждую, однако открывшуюся ему реальность (своего рода рай). Однако концепты «ключ», «врата», «иной мир» подвергаются в тексте своеобразной интерпретации. В роли «ключа», то есть избранного, выступает обычный, ничем не примечательный человек («средний» человек – излюбленный персонаж Маканина), а не обладающий какими-либо особыми качествами, способностями (ранее в роли избранного мыслился колдун или святой, в зависимости от религиозно-мировоззренческих установок). Все умение Ключарева заключается в способности протискиваться в «лаз». В соответствии с такой – сниженной и достаточно ироничной – интерпретацией роли главного героя и образ «врат» претерпевает определенные изменения – место «врат» перед нами «лаз». Однако, несмотря на бытовизацию данного концепта, автор сохраняет в структуре образа элементы сакральной категории. «Лаз» обладает собственной волей, способностью изменять свои параметры – сужаясь или расширяясь время от времени, он то затрудняет, то облегчает путешествия Ключарева. Сам образ рая теряет свои одухотворяющие качества, преобразовываясь автором в сытое и благостно-безмятежное бытие в «нижнем» мире, в обывательскую мечту о безбедном существовании. Мы считаем подобную трактовку данных концептов следствием отражения в повести того ценностно-смыслового сдвига в сознании русского населения, который произошел в 90-е годы. Глазами персонажа мы видим реальность. Так, в следующем фрагменте повести можно увидеть проявление его языковой картины через восприятие персонажа – антропоцентра данной реальности: «А инструменты здесь можно приобрести (или просто взять на время за малую мзду) самые разные, любые. Можно даже маленький тракторишко вывести своим ходом – но куда Ключарев с ним денется? (Нет уж, нужна лопата.) Склад одноэтажен, вытянут, пять складских дверей, возле первой двери Ключарев видит женщину со связкой ключей – хозяйка. Стиль всех складов в мире одинаков: хочу – выдам, хочу – не выдам. Апостол Петр у врат рая. (Дамочка в годах.) Конечно, даст Ключареву лопату, если хорошо попросить, но, конечно, ей лень» [Маканин 1997: 263]. Безличная конструкция первого предложения, разговорное начало фразы «А инструменты здесь можно приобрести (или просто взять на время за малую мзду) самые разные, любые» соотносят восприятие читателя с восприятием персонажа. Он как антропоцентр данной картины мира пропускает через свое сознание ее концептосферу, поэтому ее описание и оценку читатель может представить себе, лишь исходя из духовной сферы персонажа, которая также базируется на этих концептах. Характер попутного уточнения вставной конструкции «или просто взять на время за малую мзду» отражает ход мыслей героя (несобственно-прямая речь как прием субъективации повествования), словно он перебирает разные варианты действия в «нижнем» мире, который концептуально обозначен маркером «здесь» – то есть в чужом, но осваиваемом мире. Предложение «Можно даже маленький тракторишко вывести своим ходом» сходно по типу с предыдущим, то есть исходит от персонажа (статус несобственно-прямой речи). Вторая часть – «но куда Ключарев с ним денется?» – ближе к явлению внутренней речи, посредством которой мы видим проявление глубинных переживаний героя, антропоцентричность и субъективизм которых выражен общим личностным тоном инверсионной конструкции и экспрессивной вопросительной интонацией. Также субъективирована следующая фраза, вставная и графически выделенная с помощью скобок, выступающая как реализация приема несобственно-прямой речи. В целом лексемы, характеризующие предметное поле внутреннего пространства Ключарева – «инструменты», «маленький тракторишко», «лопата», – представляют нам некий набор ценностей, необходимых «верхнему» миру и находящихся в мире «нижнем», то есть своего рода антиценностных концептов языковой реальности. «Монтажность» как прием простраивания текстовой реальности, воспринимаемой глазами Ключарева, реализуется в описании склада (резкая смена «кадров»: «Склад одноэтажен» – «пять складских дверей» – «первой двери» – «женщину со связкой ключей» – «хозяйка»), который представлен как некое обетованное место – хранилище тех предметов-антиценностей, которыми определено языковое сознание персонажа. Концепт «страж сокровенного места» усилен фразой-выводом героя в виде несобственно-прямой речи «Апостол Петр у врат рая». Однако последующая характеристика в виде несобственно-прямой речи представляет особую интерпретацию концепта, снижающую образ до ироничного обыгрывания – «Дамочка в годах». Библейская основа сравнения, сделанного персонажем, усиливает ироничный характер описания-противопоставления и ориентирует нас на сакральный текст как источник данного концепта. Неполнота структуры соотносит ее с разговорной речью, сигнализируя о субъективном характере фразы. Следующее предложение отнесено нами к явлению несобственно-прямой речи, о чем свидетельствует разговорный характер синтаксической конструкции (неполнота: « Конечно, даст Ключареву лопату», односоставные структуры: «если хорошо попросить», «ей лень») и повтор водно-модального слова «конечно». Общая интонация вывода из личных наблюдений персонажа (избранного, получившего доступ к «раю») ориентирует нас на мотив договора человека с некими могущественными силами, от которых зависит судьба героя и которые могут помочь ему, но лишь при соблюдении определенных правил, например, ритуализированной просьбы («если хорошо попросить»). Противительный союз «но» указывает на препятствие на пути героя к необходимым ему предметам. Однако в авторской интерпретации мотив договора также претерпевает обыгрывание и снижение: вместо высокой цели перед нами в роли артефакта обычная лопата, ритуальные отношения между человеком и миром высших сил сменяются бытовой просьбой к складскому рабочему, который скучает в бездействии («ей лень»). Это снижение замечает и сам герой, характеризуемый автором как «интеллигент», человек образованный (а потому с трудом выживающий в «верхнем» мире без помощи мира «нижнего»). Именно ему (как несобственно-прямая речь) принадлежит ироничное сравнение хозяйки склада с апостолом Петром, а содержимого склада (названного нами условно антиценностями) – с райским сокровищем (с мифологической позиции с артефактами). В целом путешествие Ключарева в «нижний» мир возможно, на наш взгляд, интерпретировать в рамках концепта «поиск» (ср.: мотив поиска в рыцарском эпосе, в русских былинах, в агиографической литературе, поиск счастья героями фольклора и т.д.). При этом сам персонаж осмысливает свои искания с достаточной долей иронии, осознанно сравнивая себя со страждущим грешником в поисках рая (на что ассоциативно указывает упоминания апостола Петра и райских врат). Таким образом, в современном тексте происходит десакрализация концептов, производимая автором осознанно, намеренно, с постоянным указанием на это читателю. Если сопоставить в плане использования в литературном творчестве концептуальных основ языкового сознания, объединяющих народы, то можно заметить следующее. Для авторов так называемых классических произведений характерна опора на древние символы, образы и т.д., но они предстают в тексте в своей сакральной глубине, без существенных изменений своей природы, как авторитетные источники при поддержке авторской идеи. С точки зрения языка эта идея, равно как и интерпретация концептов, в большей мере исходит от автора как объективного центра текста. В современном тексте концепты подвергаются качественному переосмыслению, ироничному обыгрыванию, сознательному снижению. Языковая сторона изменений выражается в возросшей субъективации как принципа построения современного произведения: процесс десакрализации происходит в сфере сознания персонажа, «сквозь» призму которого читатель видит и интерпретирует концептосферу языковой картины данного текста.

    Категория: Интересно каждому | Добавил: Admin (13.04.2010)
    Просмотров: 1344 | Рейтинг: 0.0/0 |
    Дополнительный материал для Вас от сайта englishschool12.ru

    Новый Оксфордский иллюстрированный слова...
    Ложные друзья переводчика
    Трудности перевода в Турции

    DOLPHINS фильм о жизни дельфинов. (фильм... 
    "Titanic" 
    Too many words 

    3 года, 3 месяца и 3 дня с ucoz’ом
    Рассказ о себе на английском
    Английский язык для школьников №2

    ETrainer 5000 
    British Food 
    Famous publishers: Joseph Pulitzer 

    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Welcome
    Меню сайта
    Info
    Видео
    englishschool12.ru
    Info

    Сайт создан для образовательных целей
    АНГЛИЙСКАЯ ШКОЛА © 2019
    support@englishschool12.ru

    +12
    Все права защищены
    Копирование материалов возможно только при разрешении администратора сайта