ГЛАВНАЯ страница | Регистрация | Вход| RSS Среда, 20.11.2019, 20:58

Удобное меню
  • ТЕСТЫ
  • В помощь учителям
  • В помощь изучающим
  • Родителям
  • Скачать
  • Развлечения
  • Нашим ученикам
  • ЕГЭ-2010-2011
  • Teachers' Cafe
  • Info
    Поиск
    Категории раздела
    Интересно каждому [6375]
    Информация
    фотообзоры

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Интересно каждому » Интересно каждому

    Лингвистический аспект исследования повседневности

    Эту статью мне посоветовал мой приятель, которому недавно подарили http://www.novatek.by/catalog/lenovo/, и он очень порадовался его качеству и функциональности. В отечественной науке последних десятилетий категория повседневность занимает важное место. Об этом свидетельствует частота ее упоминания в гуманитарном дискурсе (что должно рассматриваться в качестве симптома определенной научной моды), а также тот уровень интегративных возможностей, который приписывается ей как инструменту междисциплинарного синтеза. Последнее является наиболее важной функцией повседневности, до сих пор, впрочем, реализуемой не в полной мере. Активная разработка повседневной проблематики – после всех «поворотов» гуманитаристики ХХ века – до сих пор сопровождается затруднениями в конкретизации соответствующей предметной области. В поиске «самой сути» повседневности заключается одна из основных задач анализа, но одновременно с этим именно иллюстративные пассажи и вообще попытки субстанциализации феномена – наиболее слабые места исследований «парадигмы повседневности». Так, в «Трактате по социологии знания» – труде, заложившем фундамент «прикладных» исследований повседневности, – авторы вынуждены были слишком часто пользоваться «методом социологического воображения» и практически постоянно «размышляли в терминах идеально-типических крайностей», – возможно, затрудняясь приведением реальных примеров [Бергер 1995: 131]. Повседневность все еще остается некой вещью в себе для исследователя. Далеко не случайным выглядит факт использования в значимом тексте о повседневности алхимической символики и метафорики [Вальденфельс 1991: 39]. Повседневность сродни фрейдовскому бессознательному: это такой же не присутствующий в актуальном поле сознания латентный, вытесненный, «мифологический», данный лишь в своих «продуктах» феномен, рассматриваемый тем не менее в качестве подлинного движителя социальной и индивидуальной жизни. Как психика несводима к сознанию (что, собственно, и было сутью открытия психоанализа), так и реальность несводима к ее позитивистским рационализациям (тезис, разделяемый практически всеми исследователями повседневности). Таким образом, повседневность – это нечто одновременно и филогенетически наследуемое, и «архетипически конструируемое». Процедура ее анализа также обнаруживает черты сходства с психоаналитической: за внешними репрезентантами исследователь стремится обнаружить некие истинные «структуры повседневности». В этом ракурсе данное дисциплинарное поле предстает как сфера психоанализа социальной реальности, продолжая тем самым традицию герменевтики подозрения первой половины ХХ в. Еще одно сходство с магистральным и одновременно полумаргинальным направлением мысли ХХ в. может быть усмотрено в двойственном статусе повседневности: с одной стороны, «парадигма повседневности» генерирует громадное количество научных работ, в связи с чем возникают даже идеи о создании особой дисциплины «коммонсологии» (от common sense – «здравый смысл», «обыденное знание»), призванной изучать область повседневных практик; с другой же – до сих пор исследования повседневности не могут занять прочных позиций в университетском образовании. Одной из наиболее проблематичных точек дискурса о повседневности является вопрос о «материи» повседневности, то есть о формах ее воплощения в социальной реальности, о том, где, как и в каком контексте повседневность может быть «схвачена» – причем в интересах эксперта, а не проживающего ее социального актора (повседневного деятеля). Фактически это вопрос о способах данности повседневности. Как методологическая проблема, он коррелирует с вопросом о классификации уровней и структур повседневности. К сожалению, на сегодняшний день классифицирующие схемы недалеко ушли от «Энциклопедии вымышленных существ» Борхеса, и это симптоматично не только для отечественных исследований. Оборотной стороной поставленного вопроса является проблема описания повседневности как феномена, перевод «целостного социокультурного жизненного мира» в формализованный нарратив о нем. Наконец, встает и вопрос о «началах и концах» (ибо повседневность текуча и изменчива, как сама жизнь): с какого момента конкретная повседневность достигает в своем становлении стадии осуществления, и с какого момента она трансформируется. Базовой концепцией в парадигме повседневности является социальная феноменология А. Шюца. В рамках решаемых им задач вопросы языковой природы повседневности не являются центральными, а если рассматриваются, то в близкой к логической форме. Тем не менее, многие узловые лингвистические темы, позже специально обсуждаемые его последователями П. Бергером и Т. Лукманом, намечены уже в исследованиях А. Шюца («О множественных реальностях»; «Символ, реальность, общество»). Реальность, по А. Шюцу, это «переживаемый в естественной установке бодрствующим взрослым человеком мир повседневной жизни» [Шюц 2004: 402]. Переживание и интерпретация этого мира по сути одно и то же. Основа любой интерпретации – запас прежних переживаний мира, данный человеку в форме «наличного знания». Интерсубъективность (важнейший параметр мира повседневной жизни) реализуется посредством социальных действий, которые рассматриваются А. Шюцем как коммуникация. Язык («любой язык») является принадлежностью интерсубъективного мира работы, который единственный является пространством прямой коммуникации, в силу чего «упрямо отказывается служить средством выражения значений, выходящих за эти рамки» [Шюц 2004: 428]. Этим обусловлены известные сложности вербализации любых переживаний из иных «конечных областей значений»: пересказ сновидений, запись мифов, создание художественных произведений… Конечные области значений генерируют собственные «вторичные моделирующие системы»; так, религия изъясняется о мистическом опыте на «языках» в спектре от исихастского молчания до глоссолалии. При этом любой специализированный язык всегда сохраняет свои корни в повседневности, которая как бы замутняет его семантическое поле, поэтому время от времени возобновляются программы очищения, например, языка науки «от шлаков исторического языка» (ср. программа О. Нейрата). Возможно, тезис А. Шюца относительно «мира работы как высшей реальности» звучит слишком радикально. Однако сущностная связь компонентов в триаде повседневность – работа (область практических действий) – язык косвенно подтверждается данными лингвистической палеонтологии. Глагольные конструкции признаются древнейшими, первоначальная «грамматическая разметка» реальности происходит как онтогенетически, так и филогенетически через практические действия и соотносящиеся с ними глагольные категории. Логический анализ ситуации высказывания в контексте того или иного когнитивного стиля, детерминирующего специфику конкретной конечной области значений, приводит к формулированию так называемых трех парадоксов коммуникации. Особенно важен второй из них – «парадокс феноменологической пропозиции». В распоряжении феноменолога, который осуществил феноменологическую редукцию и передает ее результаты пребывающему в естественной установке адресату, нет ничего, кроме «обыденного языка» (то есть естественного языка), следовательно, свой необыденный опыт он вынужден облекать в обыденные значения, отчего феноменологический отчет становится неадекватным. Парадокс снимается тем, что «конечные области значений» не являются регионами в полном смысле слова – то есть резко отграниченными анклавами социальности. Все конечные области значений являются лишь разными «названиями разных напряженностей одного и того же сознания… и одной и той же жизни, обыденной жизни» [Шюц 2004: 451]. В свернутом виде идея лингвистической обусловленности повседневности содержится также в тезисе А. Шюца о том, что наличную ситуацию повседневной среды конституирует социокультурный мир, рассматриваемый как внеиндивидуальная принуждающая сила, составляющая основное содержание каждого частного знания. Для всякого я это «мир, созданный не мной». Таким образом, знание социально детерминировано, поскольку передано человеку «его родителями и учителями как социальное наследие», и напоминает «чужие слова» в концепции М. М. Бахтина. Родной язык социальным актором принимается как «некий набор соотнесений, который, в соответствии с одобренным языковым сообществом относительно естественным мировоззрением, предопределяет, какие черты мира будут достойны выражения… Не только в словарном составе любого родного языка, но и в его морфологии и синтаксисе отражается социально одобренная система релевантностей языковой группы». В результате человек изначально пребывает «в окрестностях, уже «картографированных» за него другими» [Шюц 2004: 517]. Таким образом, искомая «материя» повседневности – это переплетение «языковых символов», их коннотаций, «окаймлений» (иррациональных импликаций), всех «частных кодов», имеющихся у каждой социальной группы. Существующие на сегодняшний день две основные линии трактовки повседневности – назовем их социологической и историко-антропологической – могут быть различены лишь условно, поскольку и за интерсубъективной реальностью коммуникации, и за «дисциплинарными порядками» и «картинами мира» стоит принудительное влияние истинной causa prima – языка, который сопротивляется своему чисто инструментальному использованию в качестве средства объективации каких-либо содержаний. Дальнейшее развитие идеи А. Шюца получили в «Трактате по социологии знания» П. Бергера и Т. Лукмана. Данный труд стал основой последующих исследований Т. Лукмана по социологии языка. В контексте нашей проблематики следует специально отметить идею авторов, имеющую отношение к вопросу о критериях сформированности повседневности. Повседневность как переживаемая социальными акторами реальность – это «сконструированная объективность», и таковой она становится лишь в результате процесса объективации (в ходе которого экстернализованные продукты человеческой деятельности приобретают характер объективности). Следовательно, экстернализация и объективация – два момента непрерывного диалектического процесса, третьим моментом которого является «интернализация (посредством которой объективированный социальный мир переводится в сознание в ходе социализации)» [Бергер 1995: 102]. Иными словами, только будучи переданными новому поколению, значения социальной реальности утверждаются как реальность, фактичность. Корпус седиментаций обретает статус повседневности исключительно благодаря действующему в культуре механизму трансляции социально одобренных значений. «Транслируемая» повседневность по определению легитимируется. Легитимация – основная форма для любых подлежащих передаче значений, причем как на уровне межпоколенной обыденной коммуникации (дотеоретические легитимации «отцы – дети»), так и на макросоциальном уровне существования во времени, например, социальных институтов (так возникают изощренные идеологические построения). Как отмечают авторы, «зачатки легитимации появляются сразу же, как только систему лингвистических объективаций человеческого опыта начинают передавать следующим поколениям» [Бергер 1995: 153]. Легитимации создают новые значения, служащие для интеграции уже существующих, созданных объективациями первого порядка. Цель легитимации – придание им нормативной функции. Может быть усмотрена определенная аналогия между «легитимацией» Бергера-Лукмана и мифом как «вторичной семиологической системой» Р. Барта. В частности, социальная реальность предстает всякому повседневному деятелю в значительной степени реифицированной (в терминологии Р. Барта – само-собой-разумеющейся). Реификацией называется «восприятие человеческих феноменов в качестве вещей… вроде природных явлений, следствием космических законов или проявлений божественной воли» [Бергер 1995: 145]. В результате человек забывает о своем авторстве в деле создания человеческого мира. В этом смысле реификация – особая модальность сознания – последняя ступень в процессе объективации. Изучение повседневности предполагает особый взгляд на предмет анализа, стремящийся к максимальному «выключению» собственной повседневной обусловленности исследователя. Наилучший ракурс повседневности как предмета исследования обеспечивается ее переходом в социокультурный «осадок», когда происходит ослабление функциональности в силу крушения соответствующего институционального порядка. Этот процесс утраты повседневностью актуального бытия сопровождается дереификацией соответствующей реальности (как это было недавно с советским универсумом). В результате аналитические усилия исследователя деконструируют уже деконструированную социальную реальность. В процессе анализа как исторической повседневности (т. е. удаленной от жизненного мира исследователя), так и современной предметом изучения являются главным образом ее самоописания и метаописания. Под самоописаниями понимаются любые значимые феномены повседневности (любые ее нарративные формы) – как собственно речевые (например, городской постфольклор, сленг), так и иные по знаково-символической природе феномены: обыденные коммуникативные практики, архитектурно-градостроительная ткань города, наружная реклама, воспоминания в жанре «наивного письма» и т. д. Метаописаниями будут любые легитимирующие, нормирующие тексты (ср. в концепции семиосферы Ю. М. Лотмана – «поэтики», «грамматики»): в частности, генеральный план города, краеведческий музей, писаная история в целом, юбилейные фотоальбомы с соответствующими сопроводительными текстами. Существует некоторая сложность в дифференцировании выделенных двух репрезентаций повседневности. Так, архитектурно-градостроительные «тексты» города должны рассматриваться как самоописания до тех пор, пока соответствующая градостроительно-планировочная деятельность не становится предметом специального внимания властных институтов. Например, самоописаниями будут проекты и сооружения, созданные в России советского периода, но до наступления эпохи «Культуры 2», то есть до 1930-х годов. Позднейшие следует считать уже метаописаниями культуры, так как они проектировались и возводились с осознаваемой целью трансляции важнейших идеологем режима. Особое внимание городским само- и метаописаниям уделяется в силу того, что основным контекстом повседневности является именно урбанизированная среда, и городская повседневность без дополнительных обоснований традиционно рассматривается как собственно повседневность.

    Категория: Интересно каждому | Добавил: Admin (13.04.2010)
    Просмотров: 2220 | Рейтинг: 0.0/0 |
    Дополнительный материал для Вас от сайта englishschool12.ru

    ТУННЕЛЬ ПОД ЛА-МАНШЕМ И ИНСУЛЯРНАЯ ПСИХ...
    Пособие для подготовки к тестированию.
    Новый Оксфордский иллюстрированный слова...

    Ecological Problems 
    Почему и где стоит устанавливать противо... 
    "Titanic" 

    Английский язык для школьников №16
    Немецкий язык
    Английский язык для школьников №20

    «Праздник на уроке» 
    ChandlerThe_High_Window 
    Экспериментальный характер поэзии А. Лев... 

    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Welcome
    Меню сайта
    Info
    Видео
    englishschool12.ru
    Info

    Сайт создан для образовательных целей
    АНГЛИЙСКАЯ ШКОЛА © 2019
    support@englishschool12.ru

    +12
    Все права защищены
    Копирование материалов возможно только при разрешении администратора сайта